Алексей Чадаев: Коррупция онтологии - онтология коррупции

Меня третий день пытают разные журналисты по поводу событий вокруг Института Философии. Я отвечаю достаточно дежурно, но сам, размышляя над происходящим, понял нечто важное.

Четыре года назад, когда возникла вся эта история с Черняевым (тогда – завсектора русской философии, ненадолго ставший врио директора ИФРАН и снесённый либеральной тусовкой) она имела вид коммунальной склоки в духе фильма «Гараж» и примерно в таком же духе и комментировалась: «либеральная общественность» сцепилась с «патриотической общественностью» за гуманитарную бюджетную кормушку. Это самый массовый и интуитивно понятный язык описания происходящего, поэтому отложим его на время в сторонку.

И попробуем описать совершенно в другой плоскости.

У той истории была предыстория – дискуссия о том, существует ли вообще такое отдельное явление, как русская философия. Официальную точку в ней поставил нынешний врио главы ИФРАН А.А.Гусейнов, написавший развёрнутый текст в «Вопросах философии» с тем общим смыслом, что нет, не существует – она, как и философии всех остальных «народов СССР», лишь местечковая рефлексия единственной действительно существовавшей большой философии: западной, в первую очередь немецкой, но также и французской и даже отчасти английской.

Этот высокоучёный текст, однако, имел вполне практическое измерение: если признать русскую философию действительно существующей, это вполне себе повод перераспределять бюджеты в пользу одноименного сектора. Если же её нет и никогда не было – можно и дальше раскассировать их куда и всегда: «западной философии» (Синеокая), «этике» (Апресян), «социальной философии» (Момджян) и далее везде, вплоть до девушки Месяц с её «переизданием Аристотеля».

А теперь внимание. Вопрос о том, признаётся ли существование русской философии отечественной официальной академической наукой – это вопрос, определяющийся не самой наукой, а логикой движения академических бюджетных потоков. Это открытие объясняет многое, далеко за рамками вообще не то что ИФРАН, но и в целом во всей сфере «когнитивного суверенитета».

Проще говоря, онтологию, оказывается, тоже можно коррумпировать – и даже несложно, если умеючи. Умел бы тот же Черняев нормально договариваться о роутинге денег нужным людям – была бы у нас признана русская философия имеющей право на жизнь дисциплиной; нет – так, «влажные мечты маргиналов». И можно сколько угодно трясти знамёнами, именами и бородами – делу это не поможет.

Но из этого прямо следует, что не только в данном частном примере, но и в целом у нас онтология, она же картина мира, является продуктом многолетней коррупции. И нуждается в полноценной антикоррупционной ревизии – причём одновременно и со стороны философов, и со стороны людей в погонах.

И я здесь вообще не про посадки исполнителей, и даже не про институты. Сам понятийный аппарат необходимо переосмыслить с той прикладной точки зрения, сколько в том или ином конструкте – например, «многонациональный российский народ» – коррупционной составляющей.



Давайте попробуем поразбираться, как вообще можно коррумпировать онтологию.

Поскольку слово это само всё ещё достаточно нечастое (хотя сейчас, в эпоху генеративного ИИ, оно используется всё шире), на всякий случай быстро уточним, что под онтологией мы понимаем систему опорных понятий, объясняющих ту или иную часть реальности, и связей между ними.

Это стул, на нём сидят. Это стол, за ним едят. Всё вместе (с описанными таким же образом посудой, раковиной, плитой, холодильником, мусорным ведром, соковыжималкой, отрывным календарём и т.д.) – это простая рабочая онтология кухни.

Можно ли коррумпировать онтологию кухни? Да запросто. Достаточно сказать: а вот тут у нас в холодильнике не «пиво» (нейтральное родовое понятие продукта), а [любой бренд] того же пива, и приучить всех говорить именно так. Ну, помните рекламный ролик с подобной подменой, как раз про одну из марок пива. Влияет это на потребительское поведение? В итоге да – из раза в раз покупается пиво именно и только этой марки.

Подобная насильственная корректировка языка, маркирующая позицию говорящего, возможна не только на уровне слов, но даже на уровне предлогов (пресловутое «на Украине» и «в Украине») и окончаний (автор/авторка). Но это всё-таки относительно простые случаи. Как и, например, пресловутое «террористы/повстанцы», «шпионы/разведчики», ну и, конечно, «русские/россияне». Ещё мой любимый пример из этой серии – «еврей/жид», ну или у непартнёров «негр/афроамериканец».

Казалось бы, это просто про словарь. Но здесь дальше начинается важный переход с лингвистического на понятийный уровень. Вот, например, есть слово «нацизм/нацисты», это про очень нехороших людей. А есть слово «национализм/националисты» – тут уже смотря по отношению: для кого-то это тоже про людей нехороших, но не настолько, а другие, наоборот, с гордостью носят это как маркер своей идентичности. А что именно мы изменили, добавив этот самый «онал»?

Идём дальше. Вот есть «политэкономия», а есть «экономика». Первое – это, как известно, советско-марксистская лженаука, отвергнутая прогрессивным человечеством. Второе – наоборот, великое сакральное знание, имени которого у нас даже есть, например, Министерство, факультет в МГУ и профессия. А что мы изменили, убрав «полит»? Мы просто присягнули чужой онтологии.

С политикой ещё интереснее. В английском есть policy, politics и police. У нас в русском есть политика «внутренняя» и «внешняя» (два управления в АП), а ещё есть отдельно «внутренние дела» (одноименное министерство) и «иностранные дела» (тоже). И есть ещё «безопасность» (одноименная служба), которая вроде вообще не «политика» и не «дела», но сильно влияет и на то, и на другое. А ещё у нас отдельно от «политики» (считается, что это какая-то хрень, которой приличному человеку заниматься стыдно) существует «управление» (государственное) -- и оно «вне политики».



Дальше начинаются совсем уже интересные игры разума.

Вот, например, есть русское слово «терпимость», коим обычно описывалось отношение к живущим вместе с нами инокультурным людям. Но оно было практически списано из употребления, будучи заменено импортным словом «толерантность» – вроде бы синонимы, но не совсем. Потому что наша «терпимость» это одна традиция, а их «толерантность» – радикально другая. Условно, мы можем быть (и были, кстати) вполне «терпимы» к… скажем, нетривиальным половым привычкам отдельных граждан, но в логике «толерантности» мы обязаны ещё и непременно легализовать эти самые привычки (например, однополые браки), иначе мы «нетолерантны». Соответственно, легко заметить, что продвижение «толерантности» взамен «терпимости» – произошло не просто так, это была систематическая работа по целенаправленному коррумпированию нашей онтологии.

Ещё интереснее – с самим словом «коррупция». Сейчас под ним на бытовом уровне понимаются обычно типовые вещи вроде дачи взяток или хищения госимущества. Но с этим понятием произошло интересное. У нас, как правило, очень редко наказывают за что-либо кроме «коррупции» – и в подавляющем большинстве случаев реальная причина наказания вовсе не в том, что кто-то что-то украл или кому-то подмазал. А в том, что в процессе того или другого этот кто-то нарушил некие неписаные правила системы, либо потерпел аппаратное поражение в столкновении с другой группировкой – и именно это нарушение осталось за кулисой под названием «коррупция». Иными словами, сама «коррупция», получается, тоже коррумпирована.

Но такое в нашей культуре не в первый раз: слово «вор» – это сокращение от древнерусского «ворог» (клеймили лбы, а места для пяти букв не всегда хватало), и изначально имелся в виду именно «враг государства» (это значение до сих пор сохранилось в уголовной иерархии), но со временем свелось просто к синониму устаревшего ныне слова «тать» – тот, кто крадёт чужое имущество.

Огромная когнитивная диверсия – слово «эффективный». Имелось в виду ведь не просто действие, приводящее к результату. Сколько всего мы потеряли из богатства разнообразного наследия, списанного или расхищенного под маркой «неэффективность» – в том числе и людей. И до сих пор живём по КПЭ – ключевым показателям эффективности. И это несмотря на то, что в бытовом народном языке словосочетание «эффективный менеджер» – это уже давно просто синоним слова «жулик».

Отдельный большой пласт – это эвфемизмы. Хлопок вместо взрыва, падение обломков и тому подобное, вплоть до главного эвфемизма: «специальная операция». Понятно, какая лежит под этим онтология: даже если пожар, детям в садике никогда нельзя рассказывать как есть, будут плакать и баловаться; поэтому для них надо изобрести специальный набор слов-заместителей, основная функция которых – сохранение иллюзии обыденности и генеральной нормальности происходящего. Но дальше вопрос: а где и в каком месте было принято решение говорить и объяснять именно так? И было ли, или всё произошло на умолчаниях-подмигиваниях?

Но это всё опять примеры из повседневности. Говоря о коррупции онтологий, гораздо интереснее разбирать куда более фундаментальный набор понятий, буквально тот, что почти по Аристотелю. Демократия. Выборы. Парламент.

И набор сопутствующих: Права человека. Свобода слова. Светское государство. Рыночная Экономика. Частная Собственность. Цивилизованный Мир. Развитые Страны. Научно Доказано. Современные Технологии. Список продолжите сами.

Я утверждаю, что нет ни одного понятия из вышеупомянутых, которое не подверглось бы жесточайшему смысловому коррумпированию за последние десятилетия. И что за каждым из них, а также за множеством саттелитных по отношению к ним (вплоть до мелких, типа Национальные Диаспоры) стоит не только смысловая, но и вполне житейски понимаемая коррупция. То есть если копнуть, за любым понятием класса «Философия» вы обнаружите «Институт философии», а за ним в конечном счёте – пильщиков бюджетов на «переиздание Аристотеля».

P.S.

Я, признаться, не очень люблю отечественных борцов за «русское дело», привык их троллить разными способами при всяком удобном случае. Но конкретно в реалиях нашей академической философии я внезапно начинаю ощущать себя совершенно замшелым русским шовинистом, прошу учесть при занесении в протокол.

Жёстко говоря, в нашем случае коррупция онтологий – это когда одни нерусские люди с академическими статусами договариваются с другими нерусскими людьми (тоже с академическими статусами) про то, существует вообще русская философия или нет, после чего в уведомительном порядке сообщают нам окончательный вердикт.

Причём ключевой фактор при вынесении суждения по означенному вопросу – это даже не какая-то там примитивно понимаемая русофобия (ладно бы ещё так), а куда более приземлённый житейский вопрос: кому в конечном итоге достанется бюджет, распределяемый централизованно по линии Российской Академии Наук.

Я считаю, без преувеличения, вопросом нашего цивилизационного выживания – изменение базовой мотивации участников процесса на несколько более, что ли, научную.